|
Ефрейтор не поспешил к ней, он приподнял лежащего у борта обожженного бедолагу, завернутого в плащ-палатку, потому что одежду и белье с него сорвали, макнув пальцы в котелок, помазал мокром растрескавшиеся губы и глаза в опаленных ресницах.
Ай-яй-я-яй... Ай-яй-я-а-а-ай! -- залился обожженный человек и начал биться, разбросал палатку, остался совершенно голый, полез за борт.
Волдыри на его теле прорывались, свертывалась белая кожа, выдавливая из пузырей жижицу, но танкист ровно бы не чуял боли, он лез и лез за борт.
Был он к тому же и слепой -- понял я.
Ефрейтор осторожно прислонил бедолагу к борту, завернул в палатку и покаялся: -- Зря и шевелил... Если Божья на то милость -- помереть бы тебе, парень, поскорее... -- И, словно вняв его словам, парень смолк, распустился телом, и тут же смолк командир на коленях у санитарки.
Товарищ майор! Товарищ майор! -- заверещала санитарка и затрясла голову раненого, и он опять вскрикнул пронзительно, будто дробью стегнутый заяц.
Да не тряси ты его, не тряси! -- устало сказал ефрейтор и тихо обратился ко мне: -- Давай, браток, поить будем.
|
|
