|
Поднявшись на яр, еще не войдя в заулок, бабушка певучим голосом кликала меня.
Если я играл поблизости, срывался ей навстречу, она па ходу поворачивалась ко мне той корзиной, в которой зеленела мохнатой ботвой морковь, упруго топорщились листья брюквы, собравшие в разложье слитки чистой воды.
И видя, какая мне радость от чистой и потому особо лакомой овощи, бабушка, лучась морщинками, поощряла: -- Бери, бери, товаришшэй потчуй! Бог уродил, Бог людям угодил, -- экая благодать от земли!.. В детдоме я был самый прилежный чистильщик картошек, потому как, слушая легкий скрип ножа, уединялся от людей и пристрастился выдумывать все красивое, даже что-то похожее на стишки.
Вьется, бывало, стружка картофельная, вьются в голове мыслишки, вспоминается деревня, бабушка, как она даже зимой, не жалея рук и плеч, носила лишнее коромысло воды и обмывала картошку -- меньше грязнятся и трескаются пальцы, и, чистя картошку, бабушка, наверное, тоже думала о всякой всячине, отдыхала от суеты и хлопот.
Знай все это товарищ сержант, так и не строжился бы -- он через каждый час наведывался в подсобку и удивленно приподнимал подбритые брови: "Ты еще тут!" За полночь, преодолев строгость, велел плеснуть мне в толченую картошку черпак масла, выдал сухарь -- для укрепления сил, пояснил, что наутро прибывает команда в пятьсот душ, ее приказано столовать, иначе с него снимут шкуру, а он с нас три.
Хорошо выспавшийся на музейной скамейке, разом отринувший от себя прошлую жизнь, я чистил картошку и орал на всю подсобку соленые частушки.
|
|
