|
И пили мы с маленькой сестренкой из большой кружки молоко с ягодами, и оба полнились душевной близостью.
Из глуби сумерек раздался всхлип бабушки: "Господи, Господи! Сироты вы мои несчастные!.." -- Бабушка все, как всегда, зрила, понимала и страдала за всех нас.
Щупая себя за бок, там у нее, под кофтой, в потайном кармашке узелок с "четверговой солью", бабушка еще потопталась у ворот, повздыхала и, перекрестив отверстие дверей, откуда нам ее хорошо видать, а нас со свету -- нет, негромко брякнув щеколдой, удалилась со двора.
Капа подцепила пальцем пустую кружку за дужку, поболтала ею, опрокинула над головой -- ничего, дескать, не осталось, умчала ее в дом и, снова появившись в сенках, остановилась посреди них, охлопнула платьице на животе и выдохнула громко, словно сожалея, что нет больше никакого заделья, которое бы нас объединило.
Ну вот с-се! -- она стояла в отдалении, потупясь, желая и не решаясь подойти и приласкаться к дяде.
Я загреб ее рукою, свалил к стене, и она приникла ко мне щекой, пошарила рукой по колкой стриженой голове, засунула мне палец в ухо, пошуровала в нем и, неожиданно приникнув к этому уху, выдохнула: -- Ты уже не хворас? -- Нисколечко! Не вспомню, о чем мы еще разговаривали с маленькой сестренкой, кажется, я рассказывал ей про железную дорогу, про паровоз, про сигнальную дудку и даже изображал пыхтящий паровоз и дудел в сложенные трубочкой руки.
|
|
