|
Ax ты, Сорока, Сорока! -- загоревал я.
Уж лучше бы все наоборот.
Выживать мне привычней". Не знаю, угадал ли Вася ход моих нехитрых мыслей или время его кончилось, но он достал меня через стол рукою, сжал мое плечо и заговорил, глядя в сторону: -- Все мы... Радости знали, пожили, погуляли.
Крепче и крепче сжимая мое плечо, Вася пустился в напугавшую меня откровенность, винясь и мучаясь, что мог бы приструнить отца моего, деньгами мне помочь, одежонкой, и самуе бабушку из Сисима и деда утешить... да все недосуг было -- и справедливо, воистину справедливо, что попал я на надежную службу -- хватит, намаялся.
И коли пустился на откровенность, выдал он и самое сокровенное: -- Я хотел последнего тебя видеть... понимаешь, тебя... "Ибо блажен есть!" -- оправдывая так нелегко давшуюся дяде искренность, вспоминал я речение и не стал возражать, отпираться, да и шибко был я ошарашен полоснувшей меня догадкой: Вася чувствует -- с войны ему не вернуться, вот и исповедуется, заговорило в нем то давнее, деревенское, о котором он вроде бы начисто забыл, презрел, выплюнул и ногой растер, -- но не так просто, видно, отдираться от пуповины.
Прощается дядя со всеми и навсегда, потому-то и выбрал меня, самого сирого, и теперь только я уяснил -- самого близкого ему человека.
Как и всякий истинно русский мужик, дядя крестится, когда гром грянул.
При большой разлуке, на краю жизни, где ни его наружность, ни находчивость, ни обольстительность помочь не могут, потянуло его растравить душу смиренным покаянием и тем самым, быть может, вымолить искупление, надежду на жизнь... Но я не принимал такого дядю Васю до конца, всерьез, не привык к нему такому, и потому несколько мимолетно касалась меня его печаль и покорность судьбе, -- встряхнется, очухается дядя и еще даст звону в жизни.
|
|
