|
Все свежепокрашено, выбелено, чистота кругом, бедный порядок и уют.
На окнах неслышно осыпаются цветы.
Зашла сестра Агафьи и каким-то наитием или еще чем отгадала мою мысль о цветах, сунула палец в один, другой горшок: "Ой, полить-то забыли..." -- и быстренько собрала горшки, банки из-под консервов, в которых росли нехитрые деревенские цветы, унесла их на верандочку и вернулась, вытирая мокрые руки о фартук.
Миленькая ты моя! -- запричитала она.
Витенька пришел тебя попроведать, попрощаться, скажи ему словечушко... -- И тут же концом мокрого фартука стала подтирать подоконник и рассказывать, что все Агафья "для себя" припасла, справу всю, тюль, тапочки, одежонку, покрывальце, денежек на книжке двести с лишним рублей, да еще под подушкой тридцать шесть: -- На первую пору, на первый расход, пока в Дивно-то-горскую кассу съездишь да оформишь документы и по завещанию получишь на похороны... Вот и все богатство! Все тут, -- обвела рукой сестра, -- ломила, ломила... -- Она хорошую, чистую жизнь прожила.
Жалеть не о чем.
Всем бы так, -- роняю я, чтоб успокоить сестру, но она закатывается в судорожных рыданиях, тянет скомканный фартук к лицу.
Да уж для добра жила, с добром в сердце, с добром к людям.
Кого только не обогрела, кого не обласкала... -- И, отрешенно глядя в окно мокрыми глазами, жалуется: -- А племяннички-то? Внученьки-то! Гос-споди! К тому, к Тешке-то, приехали в город: "Лелька заболела". Дак ведь не спросил, как, чем заболела, может, помочь? Нет, он сразу пылить: "Лелька умерла, дак не вздумайте без меня избу продавать.
|
|
