|
Девчонки до того разошлись-развеселились, что сплясали нам.
Мы хлопали в ладоши и подтутыркивали им.
Девчонки же пристали с просьбой спеть песню, какую всегда пела из подхалимских соображений самая хорошенькая из бабушкиных внучек, тети Любина Катенька: Ты, сорока-белобока, Научи меня летать, Невысоко-недалеко, Чтобы бабушку видать... По большому носу дяди Левонтия, захмелевшего от такой малой доли выпивки, покатились слезы.
Швыркнул носом и протяжно выдохнул Кеша: -- Н-на-а-а... И мне глаза жечь начало.
А ну вас! -- сказал я и полез на печку.
Сквозь сон слышал, как целовал меня в ухо обветренными губами дядя Левонтий.
Не лезь ты к нему, не лезь! -- настойчиво отдергивала его тетка.
Ему скоро в фэзэу свою идти.
Верно, пора.
Отвыкать начал", -- вяло подумалось мне.
Дядя Левонтий не подчинялся Августе, называл меня сиротинушкой, ронял на лицо мое теплые слезы и в который раз заверял, что любит потылицынских пуще всякой родни, и если бы была здесь его дорогая соседушка Катерина Петровна, он обсказал бы ей все, и она поняла бы его, потому как прожили они век душа в душу, и если соседушка честила его иной раз, так за дело -- шибко неправильно жил он в прежние времена, шибко.
|
|
