|
Нельзя, говорит Ямага, офицер, самурай... Мне чего... самурай? Зачал бить как-то мово помощника, я вырвала палку да по башке самурая, по башке! Собирался он повеситься от бесчестья, сказывал Ямага, да не повесился, уехал с пленными домой.
Жить-то всем охота, и самураям тоже... И после веселого рассказа о пленных, давши мне отдохнуть, глядя куда-то поверх меня, тетка, треснуто и безоружно рассмеявшись, сообщит: -- А муженька-то я зря оплакивала.
Жив-здоров товарищ Петров! Нашел себе помоложе, покраше... -- Оказалось, Тимофея Храмова не убили на войне, он подделал похоронную, спрятался от семьи, предал ее.
Я, вроде бы уж все перевидавший и переслышавший, не верил тетке -- надругаться над похоронною -- самым святым документом, да еще в начале войны, большую сообразиловку надо иметь.
Это уж потом, когда войско на войне сделалось пестрое, кадровых вояк почти не осталось, всякая тля, проходимцы и ловкачи и на войне начали устраиваться.
Августа кротко вздохнула, сунула руку за надбровник окна и подала мне письмо: -- Вот, погляди, полюбуйся! Письмо было от сестры Тимофея Храмова, которая и сама не верила происшедшему, пока не съездила к братцу в гости, а съездив и все узнав, сказала ему в глаза, что нет у него ни стыда, ни совести, и она его "больше за брата не считает..." Да-а, новость! Впрочем, я-то зачем и чему удивляюсь? Мне-то, как любил выражаться мой папа, "в натури" известно, что война не только возвышала людей, она и развращала тех, кто послабее характером.
|
|
