|
Люди! Люди! - напоминает вроде бы желтым просверком береза.
Осень скоро.
Что же вы мчитесь куда-то? Пора бы и оглянуться, задуматься..." Татьяна Финогеновна не желала отставать от Ивана Тихоновича в кудрях, до последнего сроку завивалась в районной парикмахерской, когда прихварывала - своеручно на дому калеными коваными щипцами еще дореволюционного производства взбодряла кой-чего на голове, хотя, по правде сказать, взбодрять там уж нечего было, волос почти полностью был выношен под корень, и наново ему не было сил и времени взойти на полянине.
Но и с редкими кудерьками, в ситцевом платье, давным-давно вышедшем из моды, в тесном мундирчике с карманами, именуемом в деревнях жакетом, наброшенном на плечи синеньком платочке, в беленьких, вроде бы детских носочках, Татьяна Финогеновна все равно гляделась хорошо, главное - приветливо.
Жакет Татьяна Финогеновна завсе не надевала, уж ближе к осени, в холодную пору, так-то все в платьице, в носочках, и если нет платочка на плечах, уж непременно на шее что-нибудь да топорщится, чаще - газовый лоскуток, серо-дымчатый, схваченный узелком сбоку шеи.
Ивану Тихоновичу ближе к сердцу, конечно, синий платочек - краса и память незабвенных лет войны, совсем почти отцветший платочек, с бордовой каемочкой по блеклому полю.
Как увидит его Иван Тихонович - стронется его сердце с места или в сердце сдвинется что-то в то место, где теплые слезы, - вскипят они ни с того ни с сего, порой из-за совершенного пустяка, из-за картинки в газете, или покажут по телевизору что военное, либо про разлуку запоют по радио - и вот уж подмоет ретивое, затрясет его что осенний выветренный лист... Н-да, время! Не один он такой слезливый сделался.
|
|
