|
Эко вас, окаянных! - заворчала Панина мать в сенях.- Все не намилуются.
Ораву бы детишков, так некогда челомкаться-то стало бы! У Сергея Митрофановича дрогнули веки, сразу беспомощным сделалось его лицо, не пробритое на впалых щеках и под нижней губой,- ударила старуха в самое больное место.
Вечно языком своим долгим ботает! Да ведь что? - хотела сказать Паня.- Детишки, они пока малы - хорошо, а потом, видишь вот,- отколупывать от сердца надо..." - Но за многие годы она научилась понимать, что и когда говорить надо.
Сергей Митрофанович зажал в горсть лицо и тихо, ровно бы для себя, запел: Соловьем залетным Юность пролетела... И с первых же слов, с первых звуков Паня дрогнула сердцем, заткнула рот платком.
Она плакала и сама не понимала, почему плачет, и любила его в эти минуты так, что скажи он ей сейчас - пойди и прими смерть - и она пошла бы, и приняла бы смерть без страха, с горьким счастьем в сердце.
Он пел, а Паня, не отнимая рук ото рта и плохо видя его сквозь слезы, причитала про себя: "Ой, Митрофанович! Ой, солдат ты мой одноногий!.. Так, видно, и не избыть тебе войну до гробовой доски? Где твоя память бродит сейчас? По каким краям и окопам? Запахали их, окопы те, хлебом заростили, а ты все тама, все тама..." И когда Сергей Митрофанович закончил песню, она притиснула его к себе, торопливо пробежала губами по его побитым сединою волосам, по лбу, по глазам, по лицу, трепеща вся от благодарности за то, что он есть.
|
|
